Андрей Дмитрук. Ответный визит




Нежным июньским утром по колено в ромашках, клевере, мяте и ржавом конском щавеле стоял Координатор Святополк Лосев, подняв глаза к ясному небу. Руки Координатор глубоко всунул в карманы кожаных брюк, ноги твердо расставил, словно готовился простоять так сутки. За спиной Лосева пилот Мухаммед аль-Фаттах делился воспоминаниями со старейшиной Центра Прямых Контактов Марчеллой Штефанеску.
- ...Когда переходишь границу контроля - это почти световой год от оболочки, - двигатель сразу выключается, а тебя охватывает жуткая слабость. Просто падаешь навзничь и лежишь, пока корабль буксируют в порт... Можно умереть со страху.
Марчелла терпеливо кивала, не отрывая глаз от неба. Только оператор телевидения показывал профессиональное безразличие, сидя с камерой на груди и выстругивая ножом свисток из ольховой ветки. Святополк попробовал долго не мигать, почувствовал резь и зажмурился. Наперебой верещали кузнечики, дивная акустика безветренного утра приблизила к самому уху фырканье коней за рекой, и посвистывание прибывающих гравиходов, и шорох луга под ногами любопытных.
Возникнув странным образом, словно не извне, а в самом сознании, покрыл всю пестроту звуков мелодичный звон басовой струны. Лосев разжал веки, но все-таки упустил момент появления гостя. Впрочем, этот миг остался неуловимым, как погружение в сон, и для всех встречавших, и для телезрителей, и даже для тех, кто просматривал потом тысячекратно замедленную видеозапись.
В небо же смотрели, по земной привычке ожидая корабля или, по крайней мере, какого-то видимого приближения. Но гость, неоспоримо реальный, в ярко-голубой рубахе и белых брюках, возник ниоткуда. Он зашагал по траве навстречу внезапно налетевшему порыву ветра и без колебаний протянул руку Святополку. Координатор уважительно стиснул и потряс цепкую холодную кисть, решив, что такой шелковистой кожи не бывает даже у пятилетних детей. Конечно же, гость был настоящим человеком, хорошо сложенным и красивым мужчиной. Может быть, даже слишком красивым, вернее, каким-то эталонным, с утрированно правильными чертами лица.
Ветер стих. Гость поцеловал руку Марчеллы и сказал, что Центр Контакта имеет образец совершенного существа в лице своего старейшины. Невероятно пластичный и точный в каждом движении, он прямо-таки весь переливался, как сделанный из дыма. Пилот Мухаммед аль-Фаттах был радостно узнан, обнят и спрошен: как добрался обратно? "Ничего, знаете ли... У вас рука легкая", - замешкавшись, ответил пилот Мухаммед. Белозубая улыбка оператору - тот давно уже на ногах, ищет наилучшие ракурсы съемки. Затем обе руки гостя поднимаются над головой и, соединяясь, энергично встряхиваются - это предназначено любопытной толпе за рекой. Оттуда крики, аплодисменты.
Святополк подумал с неожиданной неприязнью, что гость умеет, все умеет. Не успев появиться за Земле, как ни в чем не бывало отпускает комплименты, целует ручки, раскланивается с публикой, изображая на лице именно то, что следует изображать. Вероятно, они привыкли перевоплощаться, попадая в чужие цивилизации, особенно в такие, как наша - моложе на десятки тысяч лет... Пилот Мухаммед аль-Фаттах, чьи предки три века назад царапали деревянным плугом сухую землю в Аравии, случайно напоролся на его родину.
"...Так я и поверю, что ты не знаешь, как он летел обратно. Небось сами же и вычистили ему дорогу до самого Солнца, опекали корабль Мухаммеда - первобытную пирогу, занесенную в ваш космопорт..."
Они там сблизили чуть ли не двадцать звезд, полторы сотни планет переплавили в одно тело, окружили все это мощной скорлупой напряженного пространства. А мы в этом месте отметили на картах гигантский "коллапсар" и обходим его десятой дорогой. Мухаммеда занесло дрейфом после аварии отражателя, он уже по экстренному каналу связи попрощался со всей родней.
Приветственная речь лилась быстро и свободно, как по написанному тексту, - отточенные формулировки, емкие образные фразы, местами почти стихи. Неудержимая экспансия разумной жизни, слияние отдельных ручейков разума в единую реку, в перспективе - вступление Земли в Союз Систем.
В перспективе... Пожалуй, до тех пор, пока Земле выдадут удостоверение Союза Систем, над прахом Святополка Лосева сгниет не один слой мертвых деревьев, а уважаемый гость, вечно молодой и энергичный, щеголяя идеальной дикцией, будет держать речь на галактическом собрании, с необидной иронией вспоминая свой первый визит к землянам...
Открыв подкупающе широкой улыбкой великолепные зубы, гость опять соединил руки над головой. Святополк жестом велел прекратить телепередачу; упругим балетным движением гость повернулся к Лосеву:
- Ну, какая у нас на сегодня программа, Координатор?
"Скорее всего, он читает наши мысли, но если гостю угодно задавать вопросы, поддержим эту игру".
- Прежде всего: вы нуждаетесь в отдыхе?
"Честное слово, его физиономия стала чуть ли не виноватой".
- Думаю, что не нуждаюсь. ("Конечно, прогулялся в белых брюках через Галактику".)
- Отлично. Тогда мы сначала проведем маленький диалог в Совете Координаторов. Затем, если вы, конечно, позволите, вас обследует комиссия ксенобиологов на Мальте.
- Я, конечно, позволю. Не думаю, чтобы мы с вами захотели что-нибудь скрывать друг от друга.
- Конечно, это не в наших интересах. Ну а с Мальты, если успеем до ночи...
"Не думаю, чтобы мы с вами захотели что-нибудь скрывать друг от друга..."
Тут Святополку пришла в голову настолько шальная, захватывающая мысль, что он даже забыл про ласковые светлые глаза гостя, глаза, лишенные возраста и, возможно, читающие в чужих мозгах. Он сам толком не знал, почему внезапная идея показалась ему настолько удачной. Чувствовал одно: если он, Святополк, не выполнит задуманного, его странная неприязнь к гостю вырастет до размеров непозволительных... Неприязнь, в которой стыдно признаться самому себе и которая очень похожа на голос ущемленного самолюбия. Все-таки привык человек считать себя совершеннейшим из существ.
- ...Если успеем до ночи, посетим один... памятник.
Они шли к ожидавшему гравиходу Совета, и Лосеву казалось, что ласковые глаза стали жестче и все лицо гостя приобрело новые, более твердые очертания. Неужели угадал? Странная, невообразимая встреча... Летящие шаги гостя с легким зависанием в воздухе были изящнее любого балета, и туфли, сплетенные красивым узором из полосок белой замши, тоже являли шедевр, несмотря на то, что его мир до сегодняшнего дня не имел представления о замше...
Диалог в Совете получился превосходный. Координаторы ликовали: встреча с посланцем Галактического Союза открывала новую эпоху, едва ли не самую серьезную в мировой истории, неуклюжему застенчивому пилоту аль-Фаттаху уже готовился пьедестал в галерее благодетелей человечества.
Один только Святополк Лосев, хотя и понимал причины такого ликования и сам подписался под восторженным посланием Совета ко всем землянам, сохранял в душе глухие, щемящие сомнения. Ему удалось подробнее разобраться в себе, когда машины биоцентра в Валетте подвергали гостя обследованию. Ни бездонные энергетические ресурсы гостя, ни его неуязвимость и бессмертие, ни способность путешествовать между звездами без всяких машин не вызвали у Лосева обострения неприязни. Значит, вовсе не зависть управляла Координатором, не попранное самолюбие землянина, еще вчера мыслившего себя пупом вселенной. Чудилась в изысканно правильном нежном лице, осененном густыми ресницами, некая... нет, не фальшь, мудрость и могущество были несомненны... а некая нехватка очень важных свойств, которые человеку безусловно присущи, а вот гостю - кто его знает! Святополка бес дергал за полу, собственная шальная идея стала для него совершенно понятной, и он едва дождался окончания кибернетического шабаша на Мальте.
...Осторожно, чтобы не задеть юные деревца, Лосев приземлил гравиход возле березовой рощи. За белыми праздничными стволами в медном предзакатном свете начинались бархатные переливы ровного до горизонта поля высокой травы. Тонкая роща была, видимо, в несколько раз моложе старинного рва, прямой линией распоровшего степь, рва, чьи отвесные стены давно сгладились, мягко слились с дном, утонули в могучей траве, лопухах, бесчисленных одуванчиках.
За рвом зеленый и рыжий мох весело испятнал бетонные столбы с верхушками, изогнутыми прочь от рощи, и целые ковры вьюнков шевелились на ржавой многоярусной проволоке, протянутой между столбами, на странной проволоке, подобной злому растению, через равные промежутки ощетинившемуся пучками шипов. Кое-где проволоку оборвал своей тяжестью вековой виноград. Уцелевшие фарфоровые изоляторы на столбах блестели, не поддаваясь разрушению.
Святополк первым перепрыгнул через клубки сухих виноградных стеблей, спутанных с железом в месте обрыва проволоки. Гость, почему-то утративший элемент полета в походке, стал перелезать, высоко подобрав брюки.
Унылым шахматным порядком ютились вросшие в землю почернелые кирпичные бараки с двускатными крышами. В тылу бараков плоское широкое здание подпирало высоченную дымовую трубу. Трава освоила за два века жесткий щебень плаца, и буйный кустарник врывался в распахнутые двери бараков.
Лосев молчал, щурился в сторону. Хрустя щебнем, подтянутый и стройный гость шагал вдоль угрюмой стены. Перейдя ржавые, словно запекшейся кровью покрытые рельсы узкоколейки, они вошли в широкие, обитые железом ворота здания под трубой. И гость, не сказав ни слова, с лицом строгим и неподвижным, прогулялся вдоль длинного ряда душевых колонок и потрогал на полочках каменные кубики мыла, так ни разу и не использованные триста лет назад. Святополк своими мыслями заставил гостя поднимать глаза к дырочкам душа и подолгу стоять так, изучая остатки облупившейся краски, поскольку не воду давал этот душ...
А потом они поднялись к печам; поднялись по ветхой лестнице, потому что огромные грузовые площадки - лифты, некогда поднимавшиеся к печам из душевой, давно приросли к фермам своих шахт, да и не поехал бы на них никто из землян, будь они трижды исправны.
Многочисленные печи встретили гостя по-разному. Одни, наглухо прикрыв и задвинув засовами толстые стальные заслонки, другие - распахнувшись настежь и обнаружив затхлое нутро, где, кроме пушистой пыли, ничего уже не было на острых ребрах колосников.
Гость провел холеным пальцем по ребру, счищая пыль, и оттого показался Лосеву чуть более близким, человекоподобным.
Но ничего не было сказано ни возле печей, ни после спуска на первый этаж, в демонстрационный зал музея. Гость бегло осмотрел стенды с пожелтевшими фотографиями, документы, увенчанные изображением птицы. Задержался перед витринами.
Там, за стеклом длиной в пятьдесят метров, давно слежалась бурой массой женская, мужская и детская обувь - она и в новом-то виде была такой нелепой, тяжелая старинная обувь, а теперь еще сохла три века слоем выше человеческого роста, и трудно было разобрать подробности. Игрушки тогда тоже были не чета нынешним... Во всю длину зала, высотой почти до половины стен - срез толщи линялых медведей, грузовичков и мячей, сморщенных, как печеные яблоки. Множество совсем убогих кукол-самоделок из мешковины, размалеванных сажей...
Витрины были сделаны сразу после того, как здесь все кончилось. Огромные витрины, реклама древней всемирной парикмахерской, где выставлен напоказ целый стог волос: жестких, курчавых и черных, шелковистых русых, длинных, льняных детских кудряшек и седин, состриженных целиком, до корня. И маленькие витрины, полные радостного блеска, - золотые россыпи, сказочная пещера, аквариумы с яркой радостью, до половины заваленные золотыми и серебряными коронками, иногда и с зубом в середине, заваленные искристыми драгоценностями, обручальными кольцами...
Закат немыслимо раскалил перисто-кучевое небо, когда они выбрались на плац. Дальше несколько бараков были в натуральную величину сделаны из черного мрамора, и гнутые столбы ограды тоже, и посреди плаца огромные, выше бараков, изломанные мраморные фигуры с гигантскими провалами глазниц сплелись, протянув руки к Вечному огню.
Собственно, в реальной части разрушение тоже было остановлено: железо, дерево и прочие материалы законсервированы в те времена, когда люди сумели надежно это сделать.
Остановились возле огня в бронзовом венке. Маска гостя, суровая, заострившаяся, оживлена только пляшущими бликами. Суровость можно объяснить по-разному. Как знать, может быть дойдет он из чистой вежливости до ограды, извинится и исчезнет, струнным аккордом колыхнув траву. Исчезнет вместе с немыслимо радужным будущим, со всеми надеждами на новую эпоху, потому что одно дело - прочесть в сознании землян память о кровавом прошлом, прошлое у всего Союза Систем, возможно, было не лучшим, и совсем другое дело - самому явиться в такое место, где еще каких-нибудь три века назад, в масштабах Союза - вчера, трудилась вот этакая фабрика, образцовое промышленное предприятие. Явиться, имея в качестве гида самолюбивого Координатора, который испытывает гордость по поводу того, что его далекий предок свалил гусеницами танка ограду этой фабрики и навсегда прекратил работу в ее цехах. И не просто гордость, а еще и чувство превосходства: на, мол, смотри, чистоплюй, вы там уже сто тысяч лет на арфах бряцаете, праведники, а мы... Да, снова закроется для нас мнимый "коллапсар", и теперь, видимо, очень надолго.
Святополк представил себе, как недоумевающего Мухаммеда или другого пилота на подходах к оболочке берут этак бережно вместе с кораблем и возвращают на стартплощадку. Или стирают память о координатах "коллапсара" в мозгу всех землян. Или...
- Идемте, - ровно и мелодично, как всегда, выговорил гость, резко повернулся и зашагал вдоль полотна к железнодорожному въезду. Сгустились сумерки, и Святополк явственно представил себе другой возможный исход своей авантюры.
В том ли беда, что закроется "коллапсар" и Совет отдаст Лосева под суд?
Ведь Союз Систем из чисто гуманных соображений - поди знай, как они там понимают гуманность, - может не только не отозвать посла, но и, наоборот, слишком заинтересоваться Землей. Гость говорил, что такой молодой и еще недавно столь жестокий мир они обнаружили впервые. Ну что ж, вот и начнут нас... гм... переделывать, избавлять от вредных наследственных свойств. Действительно, было ли их прошлое таким же страшным? Может быть, земляне - космические выродки, раса садистов, а все остальные цивилизации даже мух убивали, крепко посовещавшись? Ведь это в конце концов даже опасно - космическая экспансия вчерашних любителей душевых с сюрпризом...
Святополк шел на подгибающихся ногах, боясь даже поднять глаза на упруго шагавшего спутника. Попытаться изменить ситуацию? Поискать какие-то мудрые, точные слова? Даром. Нужны ему твои звуковые волны. Вероятно, ты для него теперь объект исследований, возможно, грядущих экспериментов, но уже никак не субъект, не существо, к которому применима этика. Объект, а не субъект... Знакомое словосочетание. Разве не тех же взглядов придерживались строители фабрики? Существо, к которому неприменима этика. Низшая раса. Нидерменш. Непригодные уничтожаются, изолируются, так-так...
Столбы, загнутые внутрь, ярусы хищной проволоки.
Скорлупа напряженного пространства.
Гость остановился и обернулся, уже стоя за воротами в пышной траве, в лиловом свежем воздухе, и было трудно разобрать выражение его глаз.
- Что мы будем делать дальше, Координатор? Вы еще что-нибудь мне покажете?
Святополк, чувствуя, что безудержно краснеет, ответил:
- Я - нет, извините... Скоро меня сменят. Мы ночью отдыхаем, восстанавливаем силы.
- Хорошо, тогда и я отдохну до утра. А завтра вы будете со мной?
Лосев молча кивнул. Ему никогда в жизни не бывало так стыдно.
"...Я убедился, что мою бедную голову, пожалуй, и в самом деле надо чистить, всерьез чистить от гнусных комплексов, от позорной подозрительности. Прости меня. Я примерил твой мир к образцам земной этики. Я оказался непростительно горячим, я совсем запутался и ничего уже не понимаю. Мы в самом деле слишком молоды. Уйди в свою страну, где двадцать солнц горят над невообразимым раем бессмертных селений. Дай нам созреть. Вы там даже не представляете, какое непомерно гордое, ранимое, страстное, противоречивое создание - землянин. Как самозабвенно он совершает ошибки, как сладко раскаивается потом. Я пошел в своих выводах дорогой, подсказанной суровыми предками, и тем обнаружил, что раны человеческой души еще не зажили. Уйди и прости".
Легко, словно пар, гонимый ветром, гость подошел к Святополку, ласково положил руку ему на плечо:
- Раны не заживают никогда, Координатор, любимый брат мой.
И, наклонившись, сорвал несколько белых кашек и несколько головок клевера и спрятал их под рубашкой, ярко-голубой даже в сумерках.
Андрей Дмитрук. Ответный визит